Любая библиотека всегда излучает то, что стоит за хранимыми в ней артефактами и служит местом для встреч тех, кто стремится к осознанию сокровенной сути вещей и явлений.

Главная arrow Книги Гурджиева arrow П.Д. Успенский. В поисках чудесного arrow Глава VI.
Глава VI.

Беседа о целях. — Может ли учение преследовать определённую цель? — Цель существования. — Личные цели — предвидение будущего, существование после смерти, господство над самим собой, достижение уровня подлинного христианина, помощь человечеству, прекращение войн. — Объяснения Гурджиева. — Судьба, случай и воля. — «Безумные машины». — Эзотерическое христианство. — Что может быть целью человека? — Причины внутреннего рабства. — С чего начинается путь к освобождению? — «Познай самого себя!». — Разное понимание этой идеи. — Самоизучение. — Как изучать себя? — Самонаблюдение. — Регистрация и анализ. — Фундаментальный принцип работы человеческой машины. — Четыре центра: мыслительный, эмоциональный, двигательный, инстинктивный. —Различие работы разных центров. — Создание изменений в работе машины. — Нарушение равновесия. — Как машина восстанавливает своё равновесие? — Случайные перемены. — Неправильная работа центров. — Воображение. — Грёзы. —Привычки. — Противодействие привычкам в целях самонаблюдения. — Борьба против выражения отрицательных, эмоций. — Регистрирование механистичности. — Изменения как следствие правильного самонаблюдения. — Идея двигательного центра. — Обычная классификация действий человека. — Классификация, основанная на делении центров. — Автоматизм. — Инстинктивные действия. — Различие между инстинктивными и двигательными функциями. — Деление эмоций. — Разные уровни центров.

Одна из следующих лекций началась с вопроса, заданного Гурджиеву одним из присутствующих: какова цель его учения?

— Конечно, у меня есть моя собственная цель, — сказал Гурджиев. — Но вы должны разрешить мне сохранить о ней молчание. В настоящее время моя цель не может иметь для вас значения, потому что для вас гораздо важнее определить свою собственную цель. Учение само по себе не может преследовать какую-либо цель. Оно может только показывать людям наилучший путь к достижению тех целей, которые у них есть. Вопрос о цели — очень важный вопрос. Пока человек не определит для себя свою цель, он не может даже и начать что-то «делать». Как же возможно что-нибудь «делать», не имея цели? «Делание» прежде всего предполагает цель.

— Но ведь вопрос о цели существования — один из самых трудных вопросов философии, — сказал кто-то из присутствующих. — А вы хотите, чтобы мы начали с решения этого вопроса. Быть может, мы и пришли-то сюда потому, что ищем ответа на него; а вы ожидаете, что мы заранее знаем, как на него ответить. Если человек знает это, он, в сущности, знает всё.

— Вы меня не поняли, — возразил Гурджиев. — Я вовсе не имел в виду философского понимания цели существования. Человек не знает её и не может узнать, пока он остаётся тем, чем сейчас является. Прежде всего, дело здесь в том, что существует не одна цель бытия: их несколько. Наоборот, попытка дать ответ на этот вопрос, пользуясь обычными методами, безнадёжна и бесполезна. А я спрашивал о совершенно иной вещи — о вашей личной цели, о том, чего хотите достичь вы, а не о том, какова причина вашего существования. Каждый должен иметь собственную цель: одному нужно богатство, другому — здоровье, третий желает Царства Небесного, четвёртый хочет стать генералом — и так далее. Вот о целях такого рода я вас и спрашиваю. Если вы скажете мне, какова ваша цель, я смогу сказать вам, идём ли мы по одной и той же дороге.

«Подумайте о том, как вы сформулировали для себя свою собственную цель до того, как пришли сюда».

— Я сформулировал свою цель вполне ясно ещё несколько лет назад, — сказал я. — Я говорил себе, что желаю знать будущее. Изучив этот вопрос теоретически, я пришёл к заключению, что будущее можно узнать; и несколько раз мне даже удавались попытки точного предсказания будущего. Из этого я сделал вывод, что мы должны знать будущее, что мы имеем на это право; и пока мы не знаем будущего, мы не сумеем устроить свою жизнь. Для меня с этим вопросом связано очень многое. Я, например, считал, что человек может и имеет право знать в точности, сколько времени ему дано, каким количеством времени он располагает, иными словами, он может и имеет право знать день и час своей смерти. Я всегда думал, как унизительно для человека жить, не зная этого; и однажды я решил не начинать буквально ничего, пока по-настоящему этого не узнаю. Потому что какая польза начинать любого рода работу, не зная, будет ли время ее закончить.

— Очень хорошо, — отвечал Гурджиев. — Первая цель заключается в том, чтобы узнать будущее. Кто ещё может сформулировать свою цель?

— Я хотел бы убедиться, что буду продолжать существование после смерти физического тела; или же, если это от меня зависит, я хотел бы работать для достижения существования после смерти, — заявил один из присутствующих.

— Мне неважно, знаю я будущее или нет, уверен ли я в жизни после смерти, — сказал другой, — если я при этом останусь тем же, что и теперь. Сильнее всего я чувствую, что не являюсь господином самого себя. И если бы меня попросили сформулировать свою цель, я сказал бы, что хочу быть господином самого себя.

— Я же хотел бы понять учение Христа и стать христианином в полном смысле этого слова, — сказал следующий.

— Мне хотелось бы уметь помогать людям, — сказал ещё один.

— Я хотел бы знать, как можно прекратить войны, — заметил другой.

— Ну, достаточно, — сказал Гурджиев. — Теперь нам хватит материала для рассмотрения. Лучшая из всех предложенных формулировка — это желание быть господином самого себя. Без этого всё прочее невозможно; оно не будет иметь цены. Но начнём с первого вопроса, с первой цели.

«Чтобы знать будущее, необходимо, во-первых, знать настоящее во всех его деталях, равно как и прошлое. Сегодняшний день таков, каков он есть, потому что вчерашний день был тем, а не другим; и если сегодняшний день похож на вчерашний, завтрашний будет похож, на сегодняшний. Если вы хотите, чтобы «завтра» было иным, вы должны изменить «сегодня». Если сегодняшний день — всего-навсего следствие вчерашнего, то и завтрашний день будет совершенно таким же следствием сегодняшнего. И если человек основательно изучил то, что произошло вчера, позавчера, неделю, год, десять лет назад, он сумеет безошибочно сказать, что случится и чего не случится завтра. Но в настоящее время мы не располагаем достаточным материалом, чтобы серьёзно рассмотреть этот вопрос. То, что случится или может случиться, зависит от трёх причин: от случая, от судьбы, от нашей собственной воли. Такие, каковы мы сейчас, мы целиком зависим от случая. У нас не может быть судьбы в подлинном смысле слова; не в большей мере мы способны иметь и волю. Если бы у нас была воля, тогда уже благодаря этому мы знали бы будущее, потому что тогда мы создавали бы своё будущее — и создавали бы его таким, каким желаем. Если бы у нас была судьба, мы тоже могли бы знать будущее, так как судьба соответствует типу. Если известен тип, может быть известна и его судьба, т.е. его прошлое и настоящее. Но случаи предвидеть невозможно. Сегодня человек один, завтра — другой; сегодня с ним случилось одно, а завтра может случиться другое».

— А разве вы не можете предвидеть, что случится с каждым из нас, — задал кто-то вопрос, — не можете предсказать, каких результатов достигнет данный человек в работе над собой, стоит ли ему вообще начинать работу?

— Этого сказать невозможно, — ответил Гурджиев. — Можно предсказать будущее только для людей. Предсказать же будущее для безумных машин невозможно. Направление их движения ежесекундно меняется. В настоящий момент такая машина движется в одном направлении, и вы высчитываете, куда она может прийти; но через пять минут она устремляется в совершенно ином направлении, и все ваши расчёты оказываются неверными.

«Поэтому, прежде чем говорить о познании будущего, надо знать, чьё будущее имеется в виду. Если человек хочет узнать собственное будущее, он должен прежде всего познать самого себя. Тогда он увидит, стоит ли ему вообще узнавать будущее. Иногда, может быть, лучше его и не знать.

«Это звучит парадоксально, но мы имеем полное право сказать, что мы знаем своё будущее. Оно окажется в точности таким, каким было наше прошлое. Ничто не в состоянии измениться само по себе.

«А на практике для того, чтобы знать своё будущее, человек должен научиться отмечать и запоминать те моменты, когда мы по-настоящему знаем будущее и действуем в соответствии с этим знанием. Затем на основании результатов можно будет продемонстрировать, что мы действительно знаем будущее. В простой форме это случается, например, в делах. Любой хороший, деловой коммерсант знает будущее; а если он его не знает, то его дело лопнет. В работе над собой надо быть хорошим деловым человеком, хорошим торговцем. И знать будущее стоит лишь тогда, когда человек в состоянии быть господином самого себя.

«Здесь был задан вопрос и о будущей жизни, о том, как создать её, как избегнуть конечной смерти, не умереть.

«Для этого необходимо «быть». Если человек меняется каждую минуту, если в нём нет ничего, способного противостоять внешним влияниям, это означает, что в нём нет ничего, способного противостоять смерти. Но если он становится независимым от внешних влияний, если в нём проявляется нечто, способное жить само по себе, это «нечто», возможно, и не умрёт. В обыденных обстоятельствах мы умираем ежесекундно. Меняются внешние обстоятельства, внешние влияния, и мы меняемся с ними, т.е. умирают многие из наших «я». Если же человек разовьет в себе постоянное «я», способное пережить изменения внешних условий, оно сможет пережить и смерть физического тела. Весь секрет состоит в том, что человек не может работать для будущей жизни, не работая в то же время для этой, для нынешней. Работая для жизни, человек трудится для смерти, вернее, для бессмертия. Поэтому работу для бессмертия, если можно так её назвать, нельзя отделять от работы вообще. Достигая одного, человек достигает и другого. Он может стремиться быть просто ради собственных жизненных интересов. И лишь благодаря этому он может сделаться бессмертным. Мы не говорим в отдельности о будущей жизни, не рассматриваем вопроса о том, существует ли она, потому что законы везде одни и те же. Изучая собственную жизнь, как он её знает, изучая жизни других людей от их рождения до смерти, человек изучает все законы, управляющие жизнью, смертью и бессмертием. Если он станет господином своей жизни, он может стать и господином своей смерти.

«Следующий вопрос: как стать христианином?

«Прежде всего, необходимо понять, что христианин — это не человек, который так называет себя, не человек, которого так называют другие люди. Христианин — тот, кто живёт в соответствии с заповедями Христа. Такие, каковы мы есть, мы не можем быть христианами. Чтобы стать христианином, человек должен быть способным «делать». А мы ничего не можем «делать», с нами всё «случается». Христос говорил: «Любите врагов ваших». Но как можем мы любить своих врагов, если мы не способны любить даже своих друзей? Иногда что-то в нас «любит», иногда «не любит». В нашем нынешнем состоянии мы не можем даже по-настоящему хотеть быть христианами, ибо опять-таки иногда «что-то желает» этого, а иногда «не желает». И нельзя долго желать одной и той же вещи, потому что внезапно, вместо желания быть христианином, человек вспоминает об очень хорошем, но дорогом ковре, который он видел в лавке. И вот, вместо того, чтобы желать быть христианином, он начинает думать, как бы ему приобрести этот ковёр, — и совершенно забывает о христианстве. Или же, если кто-то другой не верит в то, что он — замечательный христианин, он будет готов съесть его живьём или изжарить на угольях. Чтобы стать хорошим христианином, человек должен быть.

«Быть» — это и означает быть господином самого себя. А если человек не является господином самого себя, у него ничего нет и ничего не может быть. И он не способен быть христианином. Это всего-навсего машина, автомат; а машина не может быть христианином. Подумайте сами: возможно ли, чтобы автомобиль, пишущая машинка или граммофон были христианами? Это просто вещи, управляемые случаем; они ни за что не ответственны, ибо они машины. Быть же христианином значит быть ответственным. Ответственность приходит позднее, когда человек отчасти перестаёт быть машиной и начинает на деле, а не только на словах желать быть христианином».

— В каком отношении к известному нам христианству находится излагаемое вами учение? — спросил кто-то из присутствующих.

— Я не знаю, что вам известно о христианстве, — ответил Гурджиев, подчеркнув последнее слово, — и потребуется много разговоров в течение долгого времени, чтобы выяснить, что вы понимаете под этим словом. Но ради тех, кто уже знает, я скажу, что это, если угодно, эзотерическое христианство. В нужное время мы поговорим о значении этого слова, а сейчас продолжим обсуждения наших вопросов.

«Итак, самое правильное из выраженных здесь желаний — это желание быть господином самого себя, потому что без этого всё остальное невозможно. По сравнению с этим желанием все другие представляют собой детские мечты, фантазии, которыми человек не мог бы воспользоваться, даже если бы их исполнение и было ему даровано.

«Так, например, было сказано, что кто-то из присутствующих желает помогать людям. Но, чтобы быть в состоянии помогать людям, человек сначала должен научиться помогать самому себе. Множество людей погружено в мысли и чувства о помощи другим из самой обычной лени. Они слишком ленивы, чтобы работать над собой; вместе с тем, им очень приятно думать, что они способны помогать другим. Такое настроение означает лживость и неискренность по отношению к самому себе. Если человек взглянет на себя и увидит, что он представляет собой в действительности, он не будет мечтать о помощи другим людям, даже от мысли об этом ему станет стыдно. Любовь к человечеству, альтруизм — всё это очень красивые слова; но они имеют смысл только тогда, когда человек может по собственному выбору и решению любить или не любить, быть альтруистичным или эгоистичным. Тогда его выбор имеет ценность. Но если выбора нет, если человек не может быть другим, если он только таков, каким его сделал или делает случай, если сегодня он альтруист, а завтра — эгоист, а послезавтра — опять альтруист, тогда во всём этом нет никакой ценности. Чтобы помогать другим, человек должен сперва научиться быть эгоистом, сознательным эгоистом. Только сознательный эгоист способен помогать людям. В нашем нынешнем состоянии мы ничего не можем сделать. Человек решает быть эгоистом, но вместо этого отдаёт последнюю рубашку; потом он решает отдать последнюю рубашку, а сам, напротив, отбирает последнюю рубашку у того, кому собирался отдать свою. Или он решает отдать собственную рубашку, но вместо этого отдаёт чью-то чужую и оскорбляется, если кто-то отказывается пожертвовать своей рубашкой, чтобы он мог отдать её другому. Чаще всего случается именно так — и продолжается постоянно.

«Чтобы делать нечто трудное, надо прежде всего научиться делать лёгкое. Нельзя начинать с самого трудного.

«Был тут и вопрос о войне. Как прекратить войны? Войны прекратить нельзя. Война есть результат того рабства, в котором живут люди. Строго говоря, не следует порицать людей за войну, ибо война есть следствие космических сил, планетарных влияний. А в людях нет сопротивления этим влияниям; его и не может быть, ибо люди — рабы. Если бы они были людьми, если бы были способны «делать», то они смогли бы противостоять таким влияниям и воздержаться от взаимного убийства».

— Но, несомненно, те, кто это понимает, — спросил человек, задавший вопрос о войне, — могут что-то сделать? Если бы достаточное число людей пришло к определённому выводу, что войны не должно быть, разве они не смогли бы повлиять на других?

— Те, кто не любит войну, пытались или пытаются поступать так чуть ли не с самого сотворения мира, — возразил Гурджиев. — И всё же ещё никогда не было войны, подобной нынешней. Войны не уменьшаются, а увеличиваются, так как обыкновенными средствами их нельзя остановить. Все эти теории о всеобщем мире, о мирных конференциях и так далее — самые обычные леность и лицемерие. Люди не хотят думать о себе, не хотят работать над собой, а думают о том, как бы заставить других делать то, чего хотят они сами. И если бы достаточное число людей, желающих прекращения войны, действительно собралось бы вместе, эти люди начали бы с объявления войны тем, кто с ними не согласен. А ещё вероятнее, что они объявили бы войну и тем, кто тоже хочет прекратить войны, но каким-то иным способом. И вот они опять стали бы драться. Люди остаются людьми и не могут быть иными. У войны много причин, нам неизвестных; некоторые скрыты в самих людях, другие находятся вне их. Нужно начинать с тех причин, которые заложены в самом человеке. Как можно быть независимым от внешних влияний великих космических сил, когда он находится в рабстве у всего, что его окружает? Он находится под властью всех явлений, происходящих вокруг; и если он станет свободным от окружающего, он сможет затем освободиться и от влияний планет.

«Свобода, освобождение — вот что должно быть целью человека. Стать свободным, избавиться от рабства — вот к чему должен стремиться человек, если он хотя бы отчасти осознаёт своё положение. Для него более ничего не существует; и пока он остаётся рабом как во внутренней, так и во внешней жизни, всё остальное невозможно. Но он не в состоянии избавиться от рабства во внешней жизни, пока остаётся рабом во внутренней. Поэтому для того, чтобы сделаться свободным, человек должен завоевать внутреннюю свободу.

«Первая причина внутреннего рабства человека — это его невежество, — прежде всего, незнание самого себя. Без знания себя, без понимания работы и функций своей машины человек не в состоянии управлять собой, не в состоянии быть свободным; а без этого он навсегда останется рабом и игрушкой действующих на него сил.

«Вот почему во всех древних учениях первым требованием в начале пути к освобождению было правило: ПОЗНАЙ САМОГО СЕБЯ!

«Теперь мы поговорим об этих словах».

Следующая лекция началась прямо со слов: ПОЗНАЙ САМОГО СЕБЯ!

— Эти слова, — сказал Гурджиев, — обыкновенно приписываемые Сократу, на деле лежат в основе многих систем и школ, гораздо более древних, чем школа сократиков. Несмотря на то, что современной мысли известно о существовании этого принципа, она весьма неясно представляет себе его смысл и значение. Заурядный человек нашего времени, даже имеющий философские и научные интересы, не понимает, что принцип «Познай самого себя!» говорит о необходимости познания собственной машины — «человеческой машины». Машины всех людей устроены более или менее одинаково; поэтому человек прежде всего должен изучить структуру, функции и законы своего организма. В человеческой машине все так взаимосвязано, одна вещь настолько зависит от другой, что совершенно невозможно изучать какую-нибудь функцию без того, чтобы не рассматривать при этом и все другие. Чтобы знать одно, необходимо знать всё. Знать всё о человеке возможно, но это требует много времени и труда. Прежде всего, для такого познания необходимо применение правильных методов; не менее важно при этом и правильное руководство.

«Принцип «Познай самого себя!» заключает в себе очень богатое содержание. Он требует, во-первых, чтобы человек, желающий познать себя, понимал, что это значит, с чем это связано, что из этого с необходимостью вытекает.

«Знание себя — великая, но в то же время очень неясная и далёкая цель. В своём нынешнем состоянии человек далёк от самопознания. Поэтому, строго говоря, нельзя даже и определить его цель как самопознание. Важнейшей его целью должно стать изучение себя, а более близкой и простой — начало самоизучения и правильного самопознания.

«Изучение себя — это работа, это путь, который ведёт к самопознанию.

«Но для того, чтобы изучать себя, человеку нужно сперва узнать, как это делать, с чего начинать, какие методы применять. Человек должен выучиться принципам самоизучения, ознакомиться с его методами.

«Главный из этих методов — самонаблюдение. Без правильно применяемого самонаблюдения человек не поймёт связь и соотношение между разнообразными функциями своей машины, никогда не поймёт, как и почему в каждом отдельном случае с ним всё «случается».

«Но для того, чтобы научиться методам самонаблюдения, чтобы научиться правильному самоизучению, требуется некоторое понимание функций и характерных признаков человеческой машины. Таким образом, наблюдая функции этой машины, необходимо усвоить, как быстро и точно определить эти функции. Такое определение должно быть не словесным, а внутренним: по вкусу, по ощущениям — совершенно таким же, каким бывает у нас определение внутренних переживаний.

«Есть два метода самонаблюдения: анализ или попытка анализа, т.е. попытка найти ответы на вопросы, отчего происходит то или иное явление, почему существует такая зависимость; второй метод — это регистрация, просто «запись» в уме того, что наблюдается в данный момент.

«Самонаблюдение, особенно вначале, никоим образом не должно становиться анализом или попыткой анализа. Анализ станет возможным лишь гораздо позднее, когда человек узнает все функции своей машины и все управляющие ею законы.

«Пытаясь анализировать какое-то явление, с которым он встречается в самим себе, человек обычно спрашивает: что это такое? почему оно случилось так, а не как-нибудь иначе? И вот он начинает искать ответы на эти вопросы, совершенно забывая о дальнейших наблюдениях. Всё более и более погружаясь в подобные вопросы, он совершенно теряет нить самонаблюдения и даже забывает о нём, так что наблюдение прекращается. Из этого ясно, что продолжаться может только одно: или наблюдения, или попытки анализа.

«Но даже не касаясь этой стороны, мы видим, что попытки анализировать отдельные явления без знания общих законов будут бесполезной тратой времени. Чтобы оказался возможным анализ даже элементарных, явлений, человек должен накопить достаточное количество материала при помощи «записи». «Запись», т.е. результат прямого наблюдения того или иного явления, происходящего в данный, момент, представляет собой самый важный материал в работе самоизучения. Когда накопится некоторое количество «записей», когда одновременно будут до известной степени изучены и поняты законы, тогда станет возможным анализ.

«С самого начала наблюдение, или «запись», должно основываться на понимании фундаментальных принципов деятельности человеческой машины. Без знания этих принципов, без того, чтобы постоянно иметь их в виду, нельзя должным образом применить самонаблюдение. Поэтому обычное самонаблюдение, которым заняты все люди на протяжении целой жизни, совершенно бесполезно и ни к чему не приводит.

«Наблюдение должно начаться с разделения функций. Вся деятельность человеческой машины подразделяется на четыре определённых группы явлений, каждая из которых находится под контролем особого ума, пли «центра». Наблюдая за собой, человек должен дифференцировать четыре основных функции своей машины: мыслительную, эмоциональную, двигательную и инстинктивную. Любое явление, которое человек наблюдает внутри себя, относится к одной из этих функций. Поэтому, прежде чем начинать наблюдения, человек должен понять, как различаются эти функции — что такое интеллектуальная деятельность, что — эмоциональная, что — двигательная и что — инстинктивная.

«Наблюдение следует вести как бы впервые: весь прошлый опыт, все результаты предыдущего самонаблюдения необходимо отложить в сторону. Возможно, в них содержится много ценного материала; но весь этот материал основан на неверных наблюдениях, неверном разделении наблюдавшихся функций. Поэтому пользоваться им нельзя, во всяком случае, в начале работы по самоизучению. Всё, что там есть ценного, в должное время будет взято и использовано. Но начинать необходимо с начала. Человек должен начать наблюдение себя, как если бы он совсем не знал и никогда не наблюдал себя.

«Когда он начинает наблюдать себя, он должен постараться сразу же определить, к какой группе явлений, к какому центру принадлежат наблюдаемые им в данный момент явления.

«Некоторым людям трудно понять разницу между мыслью и чувством; другим нелегко уяснить различие между мыслью и двигательным импульсом.

«Подходя к вопросу очень широко, можно сказать, что мыслительная функция всегда работает посредством сравнения. Интеллектуальные заключения оказываются результатом сравнения двух или более впечатлений.

«Ощущение и эмоция не рассуждают, не сравнивают. Они просто определяют данное впечатление по его аспекту, по тому, приятно оно или неприятно в том или ином смысле — по цвету, вкусу, запаху. Кроме того, ощущения могут быть индифферентными, т.е. ни тёплыми, ни холодными, ни приятными, ни неприятными, — например, «белая бумага», «красный карандаш». В ощущении белого или красного нет ничего приятного или неприятного; во всяком случае, нет необходимости в том, чтобы с тем или иным цветом было связано нечто приятное или неприятное. Эти ощущения, так называемые «пять чувств», а также ощущения тепла, холода и т.п. суть инстинктивные функции. Чувственные же функции, или эмоции, всегда приятны или неприятны, индифферентных эмоций не существует.

«Трудность различения между функциями возрастает вследствие того факта, что люди весьма отличаются друг от друга тем, как они эти функции чувствуют. Вот этого мы обычно не понимаем. Мы считаем людей гораздо более одинаковыми, чем они на самом деле бывают. В действительности, однако, между ними существуют большие различия в формах и методах восприятий. Некоторые воспринимают главным образом при помощи ума, другие — чувствами, третьи — ощущениями. Для людей разных категорий и способов восприятий очень трудно, почти невозможно понять друг друга, потому что они дают одной и той же вещи разные наименования или разным вещам одно и то же наименование. Кроме того, возможны и всякие иные комбинации. Один человек воспринимает мыслями и ощущениями, другой — мыслями и чувствами и так далее. Тот или иной способ восприятия непосредственно связан с теми или иными видами реакций на внешние события. Результаты такой разницы в восприятиях и реакциях на внешние события всегда выражаются, во-первых, в том, что люди не понимают друг друга, во-вторых, в том, что они не понимают и самих себя. Очень часто случается именно последнее. Если два человека по-разному воспринимают одну и ту же вещь, скажем, один воспринимает её чувствами, а другой — ощущениями, то они до конца жизни могут спорить и никогда не поймут, чем отличается их отношение к данному предмету. В действительности, один видит только один его аспект, а второй — только другой. Нередко человек называет свои мысли или интеллектуальные восприятия чувством, а чувства называет мыслями, ощущения — чувствами и т.д.

«Для того чтобы найти способ распознавания, мы должны понять, что любая нормальная психическая функция — это средство, инструмент познания. С помощью ума мы видим один аспект явлений и событий, с помощью эмоций — другой их аспект, с помощью ощущений — третий. Самое полное знание о данном предмете, которое для нас возможно, мы в состоянии получить, если рассматриваем его одновременно умом, чувствами и ощущениями. Каждый человек, который стремится к правильному знанию, должен поставить своей целью достижение именно такого восприятия. В обычных условиях человек видит мир как бы сквозь искривленное, покрытое пятнами оконное стекло. И даже если он понимает это, он не в состоянии ничего изменить. Тот или иной способ восприятия зависит от работы организма в целом.

Все функции взаимосвязаны; все они уравновешивают друг друга, все стремятся удержать друг друга в том состоянии, в котором они находятся. Поэтому когда человек принимается изучать себя, он должен понимать, что если он откроет в себе нечто неприятное, он не сможет это качество изменить. Изучать — это одно, а изменять — другое. Но изучение есть первый шаг к возможности измениться в будущем. И в самом начале самоизучения ему необходимо понять, что в продолжение длительного времени вся его работа будет заключаться только в изучении.

«В обычных условиях изменение невозможно. Дело в том, что, желая что-то изменить, человек хочет изменить только эту сторону своей личности. Но в машине всё взаимосвязано, и каждая функция неизбежно уравновешена какой-то другой функцией или целой их совокупностью, хотя мы и не осознаём внутренней взаимосвязи различных функций. Машина в каждый момент деятельности уравновешена во всех своих деталях. Если человек замечает в себе что-то такое, что ему не нравится, и начинает совершать усилия, чтобы изменить это качество, он может добиться известного результата. Но одновременно с этим результатом он обязательно получит и другой, которого он ни в коем случае не ждал, не желал и даже не предполагал. Стараясь уничтожить или разрушить всё, что ему не нравится, совершая с этой целью усилия, он нарушает равновесие машины, а она стремится восстановить его — и создаёт новую функцию, которой человек не мог предвидеть. Например, человек может заметить, что он очень рассеян, ничего не помнит, всё теряет и т.п. Он начинает бороться с этой привычкой; и если он достаточно методичен и решителен, ему через некоторое время удаётся достичь желаемого результата: он более не забывает своих дел, не теряет вещей. Это обстоятельство он замечает; однако появляется нечто иное, чего он не видит, но что заметно другим: он становится раздражительным, педантичным, неприятным человеком, который повсюду выискивает ошибки. Раздражительность появилась в результате того, что он утратил свою рассеянность. Почему? Ответить на это невозможно.

Только детальный анализ умственных качеств данного человека может показать, почему утрата одного качества вызвала появление другого. Это не означает, что утрата рассеянности непременно должна вызывать раздражительность. С такой же лёгкостью могут появиться другие свойства, не имеющие никакого отношения к рассеянности, например, язвительность, зависть или что-то ещё.

«Итак, если человек правильно работает над собой, он должен учесть возможность дополнительных изменений и заранее принять их в расчёт. Только таким путём удаётся избежать нежелательных перемен или появления качеств, противоположных целям и направленности работы.

«Но в общем плане работы и функций человеческой машины есть определённые пункты, в которых можно произвести перемены, не вызывая при этом каких-либо дополнительных результатов.

«Необходимо знать, что это за пункты, необходимо знать, как к ним подойти, ибо если человек начинает не с них, он или совсем не добьётся результатов, или получит ошибочные и нежелательные следствия.

«Установив в уме разницу между интеллектуальной, эмоциональной и двигательной функциями, человек при самонаблюдении должен немедленно относить свои впечатления к одной из этих категорий. Вначале ему следует делать в уме отметки только таких впечатлений, о которых у него не возникает никаких сомнений, т.е. таких, где сразу видно, к какой категории они принадлежат. Он должен отбрасывать все неясные и сомнительные случаи и запоминать только те, которые являются неоспоримыми. Если эта работа ведётся должным образом, число несомненных наблюдений быстро возрастет. И то, что раньше казалось сомнительным, будет отнесено к первому, второму или третьему центру. Каждый центр имеет свою память, свои ассоциации, своё мышление. Фактически, он состоит из трёх частей: мыслительной, эмоциональной и двигательной. Но об этой стороне нашей природы мы знаем совсем мало; в каждом центре нам известна только одна часть. Однако самонаблюдение очень скоро показывает, что наша душевная жизнь гораздо богаче, чем мы думаем, или, во всяком случае, имеет больше возможностей, чем мы предполагали.

«Вместе с тем, наблюдая работу центров, мы будем видеть, наряду с правильной их деятельностью, деятельность неправильную, т.е. работу одного центра вместо другого — попытки мыслительного центра чувствовать или притворяться чувствующим, попытки двигательного центра думать и чувствовать и т.п. Как уже было сказано, один центр, работающий вместо другого, в некоторых случаях бывает полезен, потому что сохраняет непрерывность душевной деятельности. Но когда это становится привычкой, такое положение оказывается вредным, потому что нарушает правильную работу, позволяя каждому центру устраняться от своих непосредственных и прямых обязанностей и делать не то, что ему следует, а то, что в данный момент больше нравится. У нормального здорового человека каждый центр выполняет свою работу, ту, для которой он предназначен и которую лучше всего может выполнить. В жизни возникают ситуации, с которыми может иметь дело и находить их них выход только мыслительный центр. Если в этот момент вместо мыслительного центра начнёт работать эмоциональный, он внесёт путаницу, и результаты его вмешательства будут самыми неудовлетворительными. У человека неуравновешенного типа почти всегда происходит замена одного центра другим, и это как раз и означает «неуравновешенность», или «невроз». Каждый центр как бы старается передать свою работу другому, а вместо неё выполнять работу другого центра, к которой он не приспособлен. Эмоциональный центр, работая вместо мыслительного, приносит ненужную нервность, лихорадочность и поспешность в таких ситуациях, где, наоборот, важны обдуманность и трезвое суждение. Мыслительный центр, работая вместо эмоционального, вносит раздумья в такие положения, которые требуют быстрых решений, а это делает человека неспособным увидеть особенности и тонкие стороны данной ситуации. Мысль чересчур медленна; она вырабатывает определённый план действий и продолжаем придерживаться его, даже если изменившиеся обстоятельства делают необходимым совершенно иной образ действий. Кроме того, вмешательство мыслительного центра вызывает иногда ошибочные реакции, так как он не способен понять оттенки и отличительные черты многих событий. Такие события, которые совершенно различны для двигательного и эмоционального центра, покажутся ему одинаковыми. Его решения зачастую носят слишком общий характер и не совпадают с теми решениями, которые принял бы эмоциональный центр. Это становится явным, если вспомнить о вторжениях мысли, теоретического ума в область чувств, ощущений или движения: во всех трёх случаях вмешательство ума приводит к самым нежелательным результатам. Ум не в состоянии понять оттенки чувств. Мы обнаружим это, если представим себе, как один человек рассуждает об эмоциях другого. Он сам ничего при этом не чувствует, поэтому чужие эмоции для него не существуют. Сытый голодного не разумеет. Но для другого человека его эмоции имеют вполне определённое существование. И решения первого центра, т.е. ума, не смогут его удовлетворить. Точно так же ум не в состоянии оценить ощущения, для него они мертвы. Неспособен он и управлять движениями. Случаи подобного рода подыскать легче всего. Какую бы работу, ни выполнял человек, стоит ему попробовать выполнять каждое действие обдуманно, следуя умом за всеми движениями, — и он увидит, как немедленно изменится качество его работы. Если он печатает на машинке, его пальцы, управляемые двигательным центром, сами найдут нужные буквы; но если перед каждой буквой он начнёт спрашивать себя: «Где здесь «к»? Где запятая? Из каких букв состоит это слово?» — он не сможет печатать быстро, или начнёт делать ошибки, или станет работать очень медленно. Если человек управляет автомашиной с помощью ума, он может ездить только на малой скорости. Ум не в состоянии двигаться с такой же быстротой, с какой происходят действия, необходимые для высокой скорости. Ехать на максимальной скорости, особенно по улицам большого города, и управлять машиной при помощи ума — для обычного человека это невозможно.

«Двигательный центр, работая вместо мыслительного, порождает, например, механическое чтение или слушание, как это бывает, когда человек читает или слушает только слова и совершенно не сознаёт их смысла. Обыкновенно это происходит, когда внимание, т.е. направление деятельности мыслительного центра, занято чем-то другим, а двигательный центр в это время старается заменить отсутствующий мыслительный центр; деятельность такого рода легко переходит в привычку, потому что мыслительный центр обычно отвлекается не на полезную работу, не на мышление или созерцание, а на мечтания или воображаемые картины.

«Воображение» — вот один из главных источников неправильной работы центров. Каждый центр имеет свою собственную форму воображения и мечтаний, но, как правило, и двигательный, и эмоциональный центры пользуются мыслительным, а он охотно предоставляет себя в их распоряжение, так как мечтания соответствуют его собственной склонности. Мечтания — абсолютная противоположность «полезной» умственной деятельности. «Полезная» в данном случае означает деятельность, направленную к какой-то определённой цели, на достижение конкретного результата. Мечтания же не преследуют никакой цели, не стремятся ни к какому результату. Мотив мечтаний всегда лежит в эмоциональном или двигательном центре, а фактический процесс осуществляется мыслительным центром. Склонность к мечтаниям отчасти представляет собой следствие лености мыслительного центра, т.е. его стремления избежать усилий, связанных с работой, которая направлена к определённой цели, в определённом направлении; отчасти же это результат склонности двигательного и эмоционального центров сохранять для себя свежими или повторять некоторые впечатления, приятные или неприятные, как воображаемые, так и действительно пережитые. Грёзы неприятного, болезненного характера вполне свойственны неуравновешенному состоянию человеческой машины. В конце концов, можно понять склонность к приятным мечтаниям и найти им логическое оправдание; но неприятные грёзы совершенно абсурдны. И всё же многие люди девять десятых жизни проводят именно в таких болезненных грёзах — о неудачах, которые могут постигнуть их или их семью, о возможных заболеваниях, о страданиях, которые им придется перенести. Воображение и мечтания — это случаи неправильной работы мыслительного центра. И наблюдение за деятельностью воображения, за мечтаниями составляет очень важную часть самоизучения.

«Следующим объектом самонаблюдения должны стать привычки вообще. Всякий взрослый человек целиком состоит из привычек, хотя зачастую не осознаёт этого и даже уверен, что он вообще избавлен от привычек. Такое невозможно. Все три центра наполнены привычками, и человек не сможет узнать себя, пока не изучит все свои привычки. Наблюдение и изучение привычек особенно трудно, ибо для того, чтобы увидеть их и «записать», человеку нужно отойти от них, освободиться хотя бы на мгновение. Пока человеком управляет какая-то конкретная привычка, он её не замечает: но при первых же попытках бороться с ней, какими бы слабыми они ни были, он обнаружит её присутствие. Поэтому, чтобы наблюдать и изучать привычки, надо стараться их преодолеть. Это открывает практический метод самонаблюдения. Ранее было сказано, что человек не в состоянии что-либо изменить в себе, что он способен лишь наблюдать и «записывать». Это верно. Но верно и то, что человек не сможет что-либо заметить и «записать», если он не стремится бороться с собой, со своими привычками. Борьба эта не принесёт прямых результатов; иначе говоря, человек не сможет добиться каких-то перемен, особенно перемен постоянных и длительных. Однако такая борьба показывает человеку то, что есть; без неё он не увидит, из чего он состоит. Борьба с мелкими привычками очень трудна и утомительна, но без неё самонаблюдение невозможно.

«Уже при первой попытке изучить элементарную деятельность двигательного центра человек выступает против привычек. Например, он пожелал изучить свои движения, пронаблюдать за своей ходьбой. Но ему никогда не удастся осуществить это долее одного мгновения, если он будет продолжать шагать при этом обычным способом. Но если он поймёт, что привычный способ его ходьбы слагается из множества отдельных привычек, таких как определённая длина шага, известная скорость и т.п., и если он попытается изменить эти привычки, т.е. будет шагать быстрее или медленнее, делать более широкие или более мелкие шаги, он сможет наблюдать за собой и изучать свои движения во время ходьбы. Если человек захочет наблюдать за собой, когда он пишет, ему надо замечать, как он держит перо, надо попытаться взять его иначе, и тогда наблюдение окажется возможным. Чтобы наблюдать за собой, человеку следует стараться ходить необычным способом, усаживаться в непривычные позы, сидеть тогда, когда он привык стоять, или стоять тогда, когда он привык сидеть; или же делать левой рукой такие движения, какие он привык делать правой, и наоборот. Всё это даст ему возможность наблюдать за собой и изучать привычки и ассоциации двигательного центра.

«В сфере эмоций очень полезно попытаться бороться с привычкой давать немедленное выражение своим неприятным чувствам. Многим людям очень трудно удержаться от выражения своих чувств, вызванных, например, плохой погодой. Ещё труднее им не выражать неприятные эмоции, когда они обнаруживают, что кто-то или что-то нарушает то положение вещей, которое они считают порядком или справедливостью.

«Помимо того, что борьба с выражением неприятных эмоций — очень хороший метод самонаблюдения, она имеет и другое значение: это одно из немногих направлений, в котором человек может изменить себя, не создавая других нежелательных привычек. Поэтому самонаблюдение и самоизучение с первых же шагов должны сопровождаться борьбой с выражением неприятных эмоций.

«Если человек выполняет все эти правила при самонаблюдении, он отметит очень важные аспекты своего бытия, целую их серию. Прежде всего он с безошибочной ясностью установит тот факт, что его действия, мысли, чувства и слова суть результаты внешних влияний, и ничто из них не приходит от него самого. Он поймёт и увидит, что фактически является автоматом, действующим под влиянием внешних стимулов. Он ощутит свою полную механичность, почувствует, что всё «случается», что он не может ничего «делать». Он — машина, управляемая случайными внешними толчками. Каждый толчок вызывает на поверхность одно из его «я». Новый толчок — и это «я» исчезает, а его место занимает другое «я». Ещё одно небольшое изменение в окружающей среде — и появляется новое «я». Человек начинает понимать, что у него нет никакой власти над собой, что он не знает, что может сказать или сделать в следующий момент; он начинает понимать, что не может отвечать за себя даже в течение кратчайшего промежутка времени. Он поймёт, что если он остаётся одним и тем же и не совершает ничего неожиданного, то это происходит потому, что нет никаких непредвиденных внешних изменений. Он поймёт, что все его действия полностью управляются внешними условиями, убедится, что в нём нет ничего постоянного, откуда могло бы идти управление, — ни одной постоянной функции, ни одного устойчивого состояния».

В психологических теориях Гурджиева было несколько пунктов, пробудивших во мне особый интерес. Первый пункт — это возможность изменить себя, т.е. тот факт, что, приступая к правильному самонаблюдению, человек немедленно начинает изменяться и что никогда не окажется, что внутри него всё в порядке.

Второй пункт — требование «не выражать отрицательных эмоций». Я сразу же почувствовал, что здесь скрывается нечто значительное. И дальнейшее течение событий показало, что я был прав, так как изучение эмоций и работа над ними легли в основу последующего развития всей системы. Но это произошло гораздо позже.

Третий пункт, который сразу же привлек моё внимание, и о котором я стал размышлять с самого начала, — идея двигательного центра. Наиболее интересными для меня в схеме Гурджиева были вопросы взаимоотношения между двигательными и инстинктивными функциями. Представляют ли они собой одно и то же, или здесь имеются в виду разные явления? И далее: в каком отношении к общепринятой психологии находятся данные Гурджиевым подразделения? С некоторыми оговорками и дополнениями я считал возможным принять старую терминологию, т.е. подразделять действия человека на «сознательные», «автоматические», которые вначале должны быть сознательными, «инстинктивные», т.е. целесообразные, но без осознания цели, и простые и сложные «рефлексы», которые никогда не бывают сознательными, а в некоторых случаях могут оказаться и нецелесообразными. Кроме того, существовали действия, производимые под влиянием скрытых эмоциональных предрасположений или неизвестных внутренних импульсов.

Гурджиев перевернул всю эту схему.

Прежде всего он отбросил «сознательные» действия, потому что, как явствовало из сказанного им ранее, ничего сознательного в человеческой деятельности нет. Термин «подсознательное», который играет большую роль в теориях некоторых авторов, стал совершенно бесполезным и даже вводящим в заблуждение, поскольку в категории «подсознательного» оказываются совершенно разные явления.

Деление действий в соответствии с управляющими центрами устраняло всякую неопределённость и все возможные сомнения в правильности такого разделения. Особо важным в системе Гурджиева было указание на то, что одинаковые действия могут возникнуть в результате действий разных центров. Пример: новобранец и старый солдат на стрельбище. Первый должен выполнять упражнение в стрельбе при помощи мыслительного центра, а второй — при помощи двигательного, который производит работу гораздо лучше.

Но Гурджиев не называл «автоматическими» действия, которыми управляет двигательный центр. Он употреблял название «автоматический» только для тех действий, которые человек выполняет незаметно для себя. Если же эти действия выполняются таким образом, что человек их замечает, их нельзя назвать «автоматическими». Он отводил автоматизму большое место, однако считал, что двигательные функции отличаются от автоматических; но важнее здесь то, что он находил автоматические действия во всех центрах. Например, говорил об «автоматических мыслях», об «автоматических чувствах». Когда я спросил его о рефлексах, он назвал их «инстинктивными действиями». Насколько я смог заключить из последующего, среди внешних движений он считал инстинктивными действиями только рефлексы.

Меня очень интересовали взаимоотношения двигательных и инстинктивных функций в его описании, и в беседах с ним я часто возвращался к этому вопросу.

Прежде всего Гурджиев обратил внимание на постоянное неправильное употребление слов «инстинкт» и «инстинктивный». Из того, что он говорил, явствовало, что эти слова по праву можно отнести только к внутренним функциям организма. Сердцебиение, дыхание, кровообращение, пищеварение — вот инстинктивные функции. Единственными внешними функциями, которые принадлежат к этой категории, являются рефлексы. Разница между инстинктивными и двигательными функциями заключается в следующем: двигательным функциям человек (а также и животные — птица, собака) должен научиться; а инстинктивные функции — врождённые. У человека очень мало врождённых внешних движений. У животных их больше, хотя среди них в этом отношении наблюдаются различия: у одних больше, у других меньше. Но то, что обычно называют «инстинктом», нередко представляет собой совокупность сложных движений, которым молодые животные учатся у старших. Одно из главных свойств двигательного центра — это его способность к подражанию. Двигательный центр без рассуждений подражает всему, что он видит. Таково происхождение легенд о «чудесном разуме» или «инстинкте» животных, который занимает место разума и заставляет их выполнять целые серии сложных и целесообразных действий.

Идея независимого двигательного центра, который, с одной стороны, не связан с умом и не нуждается в нём, сам себе является умом, а с другой стороны, не подчинён инстинкту и должен сначала научиться выполнять свои функции, поставила очень многие проблемы на совершенно новую основу. Существование двигательного центра, который работает посредством подражания, объясняет сохранение «существующего порядка» в пчелиных ульях, колониях термитов и муравейниках. Руководствуясь подражанием, одно поколение формируется в полном соответствии с моделью другого. Здесь не может быть никаких перемен, никакого отхода от модели. Но «подражание» не объясняет того, каким образом возник такой порядок. Мне очень хотелось поговорить с Гурджиевым об этом и о многих других предметах; но Гурджиев уклонялся от подобных разговоров, переводя их на человека и на конкретные проблемы самоизучения.

В дальнейшем многое стало мне ясным благодаря той идее, что каждый центр — это не только движущая сила, но и «воспринимающий аппарат», работающий в качестве приёмника различных влияний, иногда очень отдалённых. Когда я подумал о том, что было сказано о войнах, революциях, переселениях народов и т.п., когда я представил себе картину того, как массы людей находятся под властью влияний планет, я понял нашу главную ошибку — определять действия людей как индивидуальные. Мы полагаем, что действия индивида возникают в нём самом, и не представляем себе, что «массы» состоят из автоматов, повинующихся внешним воздействиям, что они действуют не под влиянием воли, сознания или склонностей индивидов, а в результате внешних стимулов приходящих, возможно, из очень далёких сфер.

— Могут ли инстинктивные и двигательные функции находиться под управлением двух разных центров? — спросил я как-то Гурджиева.

— Могут, — сказал Гурджиев, — и к ним нужно прибавить еще половой центр. Это три центра нижнего этажа. Половой центр является нейтрализующим по отношению к инстинктивному и двигательному. Нижний этаж может существовать самостоятельно, потому что находящиеся в нём три центра суть проводники трёх сил. Мыслительный и эмоциональный центры не являются необходимыми для жизни.

— Какой же из них активен, а какой пассивен в нижнем этаже? — спросил я.

— Их роли меняются, — ответил Гурджиев. — В один момент двигательный центр активен, а инстинктивный пассивен; в другой момент инстинктивный активен, а двигательный пассивен. Вы должны найти примеры обоих состояний в себе самом. Но кроме разных состояний существуют также и разные типы. У некоторых людей более активен двигательный центр у других — инстинктивный. Однако ради удобства рассуждений, особенно вначале, когда важно объяснить только принципы, мы принимаем их за один центр с разными функциями, находящимися на одном уровне. Если вы возьмёте мыслительный, эмоциональный и двигательный центры, все они будут работать на разных уровнях. Двигательный же и инстинктивный находятся на одном уровне. Позже вы поймёте, что означают эти уровни и от чего они зависят.

 
<<<   Глава V.   Глава VII.   >>>

Вход






Забыли пароль?

Поддержка проекта


Спасибо!!

Гурджиев.ру